Skip to content

одинокий реформатор. премьер Пётр Столыпин 1906-1911

12.04.2017

(рабочий перевод статьи из журнала Geo Epoche, nr. 83)

:желаемых перемен восстание 1905 года не принесло: элиты не хотят делиться властью, крестьяне продалжают жить в бедности. Новый премьер Пётр Столыпин хочет улучшить ситуацию жителей  сельской местности  – и обрести в них  опору для монархии. Однако своими идеями он наживает себе многочисленных врагов.

________
текст: Йоханнес Штремпель.

Петру Аркадьевичу Столыпину уже удалось перенести семнадцать запланированных или произведённых покушений, в момент когда он первого сентября 1911 года прибывает в дом оперы в Киеве. Должно прозвучать произведение композитора Римского-Корсакова, среди гостей также  сам царь и представители двора и носители высоких чинов.

Киевская полиция настоятельно предупреждала Столыпина, занимавшего уже вот пять лет пост премьер-министра, об очередном покушении, однако руководитель провительства, по-видимому, не принимает это предупреждение всерьёз, поскольку ни один из его телохранителей его не сопровождает, к тому же он не носит бронежелет, как обычно в подобных случаях.

Многие знакомые Столыпина замечают в нём перемену: подавлен, безучастен, неуверен. Измождён. Одному близкому он буд-то бы намекает, что он не верит, что ему ещё долго осталось жить. И, по-видемому, он ожидает не естественной смерти. „Похороните меня там, где меня убьют.“ Так звучит первая строка в его завещании.

Казалось бы никто в России не сумел приобрести так  много врагов за такой короткий срок, как Столыпин. Для коммунистов, анархистов и социалистов – он реакционер и палач, для правых – разрушитель старого порядка.

На данный момент почти каждая партия в русском парламенте видит в нём  своего противника. Так же – часть представителей церкви, дворянства и придворных чиновников.

По-видимому, даже самодержец-царь отвернулся от него. По мнению многих наблюдателей, в политическом смысле в 1911 году Столыпин – нежилец.

В Киеве знойный вечер. На второй паузе разопревшие посетители оперы высыпают в фойе, дамы с облегчением забирают веером воздух. Столыпин, высокий с чёрной бородой и в белой униформе, поднимается со своего места в первом ряду и облокачивается на балюстраду оркестровой ямы.

Внезапно к нему подходит молодой человек в вечернем костюме, останавливается возле премьера и выстреливает в него два раза из револьвера. Первая пуля попадает Столыпину в правую руку, вторая – в грудь, на которой орден с униформы перенаправляет пулю в печень.

В то время как стрелявший пытается бежать, простреленный снимает свои перчатки, кладёт их на рампу, ведущую к сцене, смотрит на свою пропитанную кровью жилетку и опускается на стул.

Присутствующим полицейским  удаётся задержать исполнителя покушения. Премъера срочно привозят в госпиталь, в котором в течение следующих дней врачи пытаются спасти жизнь тяжело-раненного.

Очевидцы покушения вспомнят позже: Столыпин поворачивается к ложу царя, ещё прежде чем санитары его увозят, чтобы из последних сил произвести крестное благословение в сторону правителя.

Значительный жест. Ибо 49-летний премьер предан царю в безусловной верности.

За шесть последних лет он пытался  оградить его державу от следующего восстания. Однако в отличае от  царя и большенства российской элиты, Столыпин глубоко убеждён, что только реформы могут спасти империю от падения.

Этим он направил против себя всех тех, чью власть он хотел заполучить. (логичней было бы во влиянии которых он нуждался, или вроде того, но слово не воробей – так написано в оригинале… – прим. перев.) И из чьих кругов он сам происходит.

______________

Семья Столыпиных относится к тем благородным кланам, приверженцы которых занимают уже на протижении нескольких веков высочайшие посты в армии и в государственной службе. Отец был адьютантом царя Александра II, позднее командующим войск в кремле. Пётр в свою очередь тоже был бы не прочь сделать карьеру в армии, однако загадочная болезнь в молодости частично парализовала его правую руку.

Кому не светят высокие армейские чины, тот начинает выстраивать свою карьерную лестницу в петербургской бюрократии. Однако Столыпин изучает естественные науки вместо  права, что было бы более обычным, и заканчивает с отличием.

После этого он работает чиновником в министерстве внутренних дел и в отделе статистики аграрного министерства, до того как он возвращается в свои семейные имения в провинции Ковно (сегодняшняя Литва). С этого момента его интересы направленны не на политику, а на сельское хозяйство.

Дворянину и его жене принадлежат огромные имения в различных провинциях России. Одно из поместий расположено на границе к Пруссии, и во время своих приездов туда Столыпин изучает эффективность немецкого земледелия.

По этому примеру он превращает своё поместие в Ковно в показательный двор, который скоро достигает высоких урожаев пшеницы, ржи и ячменя. К тому же он служит своей родине 13 лет подряд дворянским маршалом: как представитель сельской аристократии, который возглавляет местные комитеты, занимается администрацией и призывом крестьян к военной службе.

Ковно относится к состоятельным регионам на западе. Забастовки рабочих, которые на переломе веков  начинают потрясать Россию, студенческие демонстрации и оппозиционное движение интелигенции – всё это, кажется, разыгрывается где-то в дали. Ничто не указывает на то, что в мирной жизни Столыпина, как помещика, что-то может  ещё поменяться.

Однако в какой-то момент Столыпин попадает в поле зрения политической элиты. В 1902м году министр внутренних дел назначает его губернатором небольшого административного округа Гродно. Всего через 10 месяцев Столыпину доверяют аналогичный пост в Саратове.

Это уже совсем другая задача: губерния расположена в волжском регионе, далеко от его родины. Там проживают примерно 2,5 миллиона людей, 90 процентов – крестьяне, многие бедны настолько, что еле сводят концы с концами зимой. „Улицы были расчерченны как линейкой, с маленькими унылыми домишками, совсем без зелени по сторонам.“ Записывает дочь Столыпина Мария. „Мрачные личности жили в этих домах и было много пьяных“.

В Саратове проводит губернатор Столыпин революционный 1905й год. После того как в январе царские отряды стреляли в мирных демонстрантов, забастовки и протесты охватывают города.

Ранним летом волнения переходят на сельскую местность. Крестьяне разграбляют почти 3000 поместий. Ночами равнины окрашены свечением горящщих помещичьих домов, и повозки, наполненные краденым имуществом, разъезжают долгими переходами по  полевым тропам.

Самые жёсткие восстания проходят в Саратове, где неурожай и бедность ещё больше усиливают крестьянский гнев. Однако в отличие от многих других губернаторов, которые баррикадируются в своих резиденциях или в панике бегут со своих постов, Столыпин реагирует решительно: он задействует против повстанцев все имеющиеся у него в распоряжении силы полиции, пехоту и козачьи полки, вызывает из Петербурга подкрепление, вводит военное положение в губернии.

Он проявляет в первую очередь мужество: часто его видят во главе отряда козаков, едущих в повстанческую деревню, либо совсем одного и безоружного, как он ступает в середину волнующейся толпы.  Когда он однажды на площади держит речь, к нему подскакивает крестьянский агитатор с арматуриной в руках на опасное расстояние. Столыпин бросает ему своё пальто и требует подержать его на время его речи. Одна петербургская газета неоднократно пишет о губернаторе и назывет его „бесстрашным, решительным“ и прежде всего „справедливым“.

На самом деле, Столыпин – единственный губернатор, требующий в своих письмах в Санкт-Петербург не только репрессиий, но и реформ. Из своего опыта в бытность дворянским маршалом и помещиком он знаком с ситуацией крестьян намного лучше чем любой бюрократ в столице.

///////(второй отрывок)

Жители деревень – не радикалы, – пишет Столыпин в докладе, – а по-просту бедны и голодны. Если бы удалось модернизировать сельское хозяйство при помощи аграрной реформы и создать крестьянам перспективу, то это была бы наилучшая защита от революции. „Малый землевладелец – это основа, на которой покоится порядок государства“.

В апреле 1906го Столыпина переводят в Петербург. Его действия в Саратове импонировали Николаю II, и царь как-раз ищет сильного человека себе в кабинет. „Вчера моя судьба была закреплена печатью“, пишет Столыпин несколькими днями позже своей жене. „Я – министр внутренних дел в стране, пропитанной кровью, избитой плетьми, и это – в одном из сложнейших исторических моментов, которые случаются раз в тысячу лет“.

27го апреля 1906го года, через два дня после аудиенции Столыпина у царя, в которой ему назначается новый пост, в Санкт Петербурге впервые собирается дума: первый в истории России национальный парламент.

На пике восстаний предыдущего года царь в чрезвычайно исключительном порядке – и собственно против собственной воли – подписывает манифест, чтобы утихомирить протестующих. В нём он обещал своим подчинённым гражданские права, такие как – свобода слова, прессы и собраний, хотя и в весьма общих словах.

(19.04.2017)
Но самое важное: он дал добро на народное представительство, которое должно будет участвовать в законопроизводстве. По крайней мере формально это означает конец самодержавию царя.

Выборы в думу обернулись неожиданным провалом для режима – и это несмотря на перевес в выборном праве по сословиям, с существенным преимуществом для дворянства: таким образом, чисто статичистески один выборный муж представлял 2000 помещиков либо 90 000 рабочих. Даже голосам крестьян предали больше весомости нежели чем пролетариату, ибо правительство несмотря на восстание полагалось на то, что крестьяне будут за царя.

Однако крестьяне выбирали в основном прогрессивные партии: в первую очередь „трудовиков“, аграрную партию, выступающую за экспроприацию земельных наделов, и потом – конституционно-демократическую партию („кадеты“), которые также требуют перераспределения  и члены которой в основном являются  представителями интеллигенции. (Большинство социал-демократов и социал-революционеров бойкотируют выборы, поскольку они не хотят, являясь частью думы, продливать правление царя.)

Ещё до первого собрания думы – 27го апреля в Таврическом дворце в Санкт Петербурге – Николай II приглашает депутатов на приём в Зимний дворец, в свою резиденцию в Столице.

И вот они предстают друг перед другом: слева старый режим, среди которого придворные, адмиралы и генералы, придворные советники и министры (Столыпин в их числе), все в изящных парадных униформах, справа новые парламентарии – крестьяне в хлопчатых рубахах, академики в пиджаках, украинцы, татары и другие меньшинства в цветастых национальных нарядах.

„Это было собрание дикарей“, скажет позднее один чиновник об этом парламенте. „По-видимому, всё, что в провинции имелось варварского, послали в Петербург.“

Обе стороны смотрят с презрением друг на друга. Когда царь шествует к трону, вельможи сопровождают его ликованием, депутаты – напротив пребывают в молчании. После чего Николай II проиносит непродолжительную ничего не значащую речь, во время которой он даже не удостаивает парламентёров ни единым взглядом.

По-видимому, он никогда не намеревался всерьёз воплотить в жизнь обещанные в его манифесте уступки народу. И мы можем быть уверены, что он нисколько не был не намерен признать в депутатах в новую силу – пленарный зал думы он удостоит своим посещением лишь в 1916м году.

Только что его режим утвердил основные законы, которые должны были официально конкретизировать обещания октября 1905го годааа, на деле же цементировавшие прежний порядок. Царь остаётся высшим коммандующим армии и принимает решения о войне и мире. Он назначает и снимает министров правительства, ответсственных перед ним, а не перед парламентом. Он может распустить думу, когда захочет и между их периодами заседаний издавать указы в чрезвычайном порядке.

Парламентарии хоть иполучили право слова при инициации законов, но только при таких, которые не касаются внешней политики, защиты страны, вопросов церкви и широких областей экономики. Кроме этого царь может откланить каждый новый закон правом вето. Ни один из монархов в Европе не располагает сравнимой властью.

К тому же посредством декрета царский совет – доселе имевший лишь консультирующую функцию – провозглашается второй законодательной палатой в противовес Думе. В совете заседают около двухсот дворян, бюрократов и генералов в отставке, и критики называют его „кладбищем думских надежд“.

Итак, большинство законопроектов вынуждены пройти три инстанции: радикально-либеральную Думуа, консервативный царский совет и потом царя, известного своей изменчивостью.

Едва ли можно себе представить, что реформ можно достич таким путём.

С самого начала Николай II и его правительство обращаются с Думой так, как будто бы её нет. Когда депутаты обращаются к трону с посланием, в котором они кроме всего прочего требуют общего избирательного права, то двор даже не соизволяет подтвердить получение сего документа. Зато в середине мая правительство передаёт Думе два первых законопроекта: в одном говорится о новой прачечной, в другом – об оранжерее для университета. Депутаты воспринимают это как насмешку.

Большинство членов правительства и без того не показываются на пленумах Думы и посылают вместо себя придворных секретарей.

Единственный, кто регулярно посещает заседания, – это Пётр Столыпин.

_______

При этом, новый министр внутренних дел ничуть не демократ. Надежды и цели либералов чужды его аристократично сформированному мировоззрению. Однако, чуть ли ни единственный в своём сословии, он кажется понимает, что народ получил голос. И что он больше не замолкнет.

Сразу после получения поста Столыпин уходит в работу с головой. Как министр внутренних дел он отвечает за безопасностть, а отчёты тайной полиции о революционных действиях вызывают у него тревогу. Он безостановочно посылает телеграммы губернаторам и военным, назначает обыски и аресты. В то же время он должен сориентироваться в столичной политике. „Я был чужаком в бюрократическом мире Петербурга“, резюмирует он позже, „и у меня не было связей ко двору“.

Это не мешает царю по истечению менее чем трёх месяцев назначить Столыпина  новым премьер-министром, основываясь на рекомендации уходящего премьера и на собственном впечатлении.

К тому же на следующий день, 9го июля 1906го, самодержец распускает Думу – шаг, которого многие уже боялись: так как левые депутаты превратили зал заседаний в революционный трибунал против царского правительства. Не в силах продвинуть законы, парламентарии ограничиваются тем, что заваливают министерства запросами и пытаются таким образом вынудить ответсвенных высказаться по поводу непорядка, чтобы скомпрометировать правительство.

Более четырёхсот таких запросов дума выпускает за девять недель своего существования, примерно шесть в день.

Роспуск парламента даёт новому премьеру время отдышаться. Столыпин решительно собирается реформировать страну по своим представлениям. Но для начала ему надо восстановить спокойствие и порядок.

Хотя империя и не находится на краю пропасти, как это было в революционном 1905м – забастовки трудящихся и демонстрации поубавились (прежде всего из-за того, что режим  казнил, арестовал или услал в ссылку неколько десятков тысяч повстанцев).

Однако беспорядки всё ещё вспыхивают по стране, террористические акции продолжаются: между сентябрём 1905го и октябрём 1906го террористы убили 3611 государственных служащих, среди них – деревенских полицейских и чиновников, но также генералов и губернаторов. Чтобы покрыть свои расходы оружия террористы грабят почтамты и алкогольные лавки.

Другие боевики захватывают телеграфы или железнодорожные станции. На Кавказе органы власти охотятся за особенно бесчинствующей бандой, грабящей залоговые дома , банки, поезда и почтовые повозки. Предводитель – грузин Иосиф Джугашвилли, позднее он даёт себе боевое прозвище – Сталин.

12го августа 1906го года на дачу Столыпина заходят три радикальных социал-революционера, переодетых военными. В доме полно гостей, пришедших с просьбами к премьеру. Когда охрана заподазривает неладное, террористы взрывают бомбы в своих портфелях.

Взрывом сносит полдома,  убивает примерно 30 человек и ранит десятки, среди них два ребёнка Столыпина. Премьеру достаётся лишь порез. И несмотря на то, что он в первую очередь из-за своих детей шокирован, он является на следующий день в свой кабинет, „как ни в чём не бывало“, как сообщает свидетель. Эта стойкость приносит ему непомерное уважение.

Правда царь требует теперь принятия самых жёстких мер по отношению к революционерам. Влиятельные дворяне настаивают даже на военной диктатуре.

До сих пор Столыпин давал указания полиции действовать решительно, но в рамках закона. Однако теперь он вводит по всей стране – по мнению некоторых историков против собственных убеждений и чтобы предотвратить диктатуру – чрезвычайным указом полевые суды, расправляющиеся с подозреваемыми без доказательств в течение нескольких часов. Это должно будет быстрее принудить к ответу зачинщиков.

В качестве судей выступают офицеры, суды вершатся за закрытыми дверями, без прокуроров, адвокатов, без аппеляции. Таким образом правительство осуждает и казнит 1102 человека в течение восьми месяцев.

После этого беспорядки унимаются. Британский посол сообщает в октябре: „по мнению наблюдателей с начала революции эта страна ещё не была настолько мирной“.

Однако нанесён большой урон Российской репутации. За границей возмущены государственным террором, и сдачей всей правовой государственности. В империи от правительства отворачиваются теперь не только левые, но и более умеренные течения.

Всю ответсвенность за казни ложится прежде всего на премьер-министра: „столыпинскими вагонами“ называют русские вагоны, везущие ссыльных в сибирь. А петле палача народ даёт имя „столыпинский галстук“. Одному из посетителей премьер объясняет: я веду борьбу на двух фронтах: против революции, и за реформы. Вы бы могли сказать, что такая позиция превосходит человеческие возможности, и будете возможно правы“.

24го августа 1906го года все важные газеты издают коммунике правительства, в котором глава правительства представляет свои планы: хотя многие из названных реформ ещё не сильно конкретные, зато они относятся почти ко всем органам государства – управление, образование, полиция, суды, религия. Например школам кабинет выделяет 5,5 млн рублей, чтобы лучше оплатить учителей и по всей стране организовать начальные школы.

Рабочим на фабриках должна оказываться помощь в случае болезни и при несчастных случаях через государственное страхование, евреи и староверы должны получить больше свобод.

Органы управления в провинциях Столыпин хочет централизовать и заменить дворян обученными чиновниками, кроме того – ввести окружные суды.

Весьма амбициозная программа.

______

В первую очередь Пётр Столыпин начинает с аграрной реформы. Его целью является более высокая производительность улучшенными способами земледелия, как например – более современный севооборот вместо средневекового трёхполья, или химические удобрения, кроме того премьер хочет изменить менталитет деревенских жителей.

Крестьяне должны стать гражданами: независимые землевладельцы, доверяющие правовой системе. Видящие свою собственность защищённой государством и поэтому отвергающие любую революцию. Крестьяне должны – как новый консервативный класс – защищать имеющийся порядок.

Однако реальность далека от этих представлений. С отмены крепостного права в 1861м году крестьяне хоть и живут формально на свободе, но в их бедности мало что изменилось. Земля, которую они возделывают, не пренадлежит больше помещику, но и не им самим.

Деревенская община, под главенством старейшин отводит наделы семьям. Чтобы каждый крестьянин получил по справедливости в равных количествах плодородной и менее плодородной земли, земля поделена на полосы, некоторые не шире метра. Иногда десять, иногда больше 100 таких участков обрабатывает одна крестьянская семья.

Зачастую эти полосы слишком узки для современного плуга и расположены на разных уголках деревенских угодий, так что много рабочего времени уходит лишь на то, чтобы перейти от одного к другому. Община перераспределяет наделы заново, например если в одной семье прибыло или убыло.

С чего бы это крестьянину удобрять свою землю, если он знает что она и без того скоро ему не будет принадлежать?

Система деревенской общины парализует любую инициативу, узкие полосы делают современную агрономию невозможной. Сельские жители проживают свой день в апатии и бедности.

Мысль, что община тормозит прогресс, – не нова. Уже десятками лет работают бюрократы в Санкт Петербурге над реформами.

Но в Столыпине мы имеем человека во главе государства решительного, и с опытом помещика интенсивно занимавшегося вопросами земледелия.

Царским чрезвычайным указом 9го ноября 1906го года премьер издаёт закон об аграрной реформе.

Крестьяне обретают право высвободиться из деревенской общины и перенять, возделываемые ими поля в качестве личной собственности.

(20.04.2017)

Для этого полосы либо складывают внутри одной общины, либо им выдают равноценные наделы вне общины, если они решаются основать свой двор.

Крестьянский банк выдаёт выгодные кредиты, чтобы они могли приобрести дополнительную землю, которую недорого предлагают государство или аристократы. Столыпин сам продаёт одно из своих имений, чтобы подать пример.

Правительство посылает тысячи землемеров, агрономов и инженеров по деревням. Поскольку воплотить реформы, конечно, нелегко: как распутать сплетение лоскутных наделов, в каком соотношении менять плодородный надел на менее плодородный в другом месте? Что делать с пастбищами и лесами, которые жители деревни совместно пользуются?

К тому же многие крестьяне, многие из которых неграмотны, боятся перемен. Оставить деревенскую общину и вместе с этим чувство социальной стабильности – для многих в сельской местности это непредставимо. А кто решается, того община называет часто возмутителем и предателем. Нередко его отпрысков исключают из школы, скот убивают, дом поджигают. Каждый третий крестьянин, подавший заявлвениие на личную собственность в кругу наделов общины, отзывает его под давлением соседей.

Столыпин говорит, потребуется 20 лет, чтобы можно было увидеть заметные результаты реформ. По мнению критиков – 100 лет. И всё же: к 1910му году полтора миллиона крестьян основывают новые хутора вне угодий общины.  Это пионеры, возделывающие бОльшие по площади поля современными плугами, использующие сортовые посевные семена и химические удобрения. Они импортируют селекционно выведенные виды скота из Европы, селекционируют фрукты и овощи, нанимают рабочих, прикупают ещё земли. И их урожаи существенно увеличиваются.

В далеке от этого, в изгнании, один человек начинает по-немногу волноваться, что столыпинские реформы на самом деле могут сработать. Его имя Владимир Ильич Ульянов, он же – Ленин, и он преследует свержение царя.

______

20го февраля 1907го года собирается вторая, к началу нового года заново выбранная дума.  И потому что в этот раз в выборах принимали участие как социал-револлюционеры, так и социал-демократы, то она выступает, к разочарованию Столыпина, ещё радикальнее, чем первая.

Премьеру же для достижения своих амбициозных реформ необходим консервативный парламент, готовый сотрудничать с провительством. Поэтому он, с помощью царя, распускает думу в кротчайшие сроки и посредством декрета меняет выборное право: голоса сельской аристократии приобретают больше веса по отношению к крестьянам. На следующих выборах консерваторы занимают набибольшее количество мест.

Пресса и оппозиция протестуют против манипуляции на выборах. Даже консервативный немецкий посол пишет в Берлин: этот декрет можно назвать „формальным государственным переворотом“. Как и в случае с военно-полевыми судами Столыпин обошёл закон, когда это ему потребовалось.

И как, позвольте, должно общество испытывать доверие к государству, которое он хочет ещё создать, если даже сам глава правительства не придерживается правил?

И в самом деле, народ практически не принимает участия в политике. Русские по истечении трёх лет волнений „устали от проблем“, пишет британский посол. Когда первого ноября 1907го года собирается третья дума, то восхищённые народные массы уже не украшают улицы, как раньше. Этим Столыпин добился своей первой цели: в России воцарился покой.

Однако, как мы видим позже, этим он вредит собственным планам. К чему ещё реформы, вопрашают элиты? Зачем нужен такой Столыпин, который, по-видимому, хочет пошатнуть их привилегии? В отличае от Великобритании, Германии, Австрии, русская монархия смогла противостоять напору подданных. Царь считает себя теперь неуязвимым.

В то время как народ впадает в уныние, а вристократия возвращается к былому самодовольству, Столыпин предлагает царю одну реформу за другой. Часто премьер работает до двух часов ночи с четвертьчасовым перерывом на диване. Своих сотрудников он заставляет изучать бумаги до утра, если ему предстоит важная речь. Кто на пять минут опаздывает на собрание, оказывается перед закрытыми дверями.

Столыпин намеревается реформировать неэффективные и часто коррупционные органы управления в провинциях. Так он хочет помочь малым землевладельцам,  которые наряду с личной собственностью должны получить и равные гражданские права и больше участия в принятии местных решений. Однако сельская аристократия, контролирующая органы управления, юстицию и полицию, уперается изо всех сил и находит поддержку у царя. После многолетней борьбы всё остаётся, как и было прежде.

И так случается со всеми его планами. Больше прав для ущемлённых евреев? Царь постановляет, что „внутренний голос“ запрещает давать им поблажки.

Обязанность начальной школы для детей? Три года согласует думская комиссия этот законопроект, который царским советом до того доисправлялся, что парламент в итоге его отклоняет.

Меньше ограничений для религиозных меньшинств? Российская православная государственная церковь боится за свою власть и в лице сотен тысяч священнослужителей начинает проповедовать против этих планов.

Столыпин терпит крах почти с каждой своей инициативой. Только аграрная реформа, продвинутая чрезвычайным указом, находит в последствии одобрение в думе и царском совете.

К тому же премьер наживает себе много врагов. Когда он пытается выиграть расположение у думы, то этим он вызывает неодобрение в элитах. Когда он заключает союзы с аристократами, то парламентарии отдаляются он него.

Из-за чего в петербургских кругах всё больше и чаще заговаривают о вариантах его отставки. Многие ругают его и распространяют невероятные слухи – в роде: Столыпин планирует свергнуть монархию.

В конце 1909го премьер подготавливает новый закон:  в шести западных губерниях он хочет ввести „земства“, органы местного самоуправления, которые уже имеются почти что во всей империи и в которых в первую очередь предсавлена сельская аристократия. На западе земства пока что не были допущены, так как большинство аристократов и помещиков – поляки, в чьей лояльности правительство не убеждено. И сейчас Столыпин хочет ввести там выборное право,  гарантирующее русским, украинским и белорусским фермерам наибольший вес голоса в земствах.

После многомесячных споров дума утверждает этот закон. Но царский совет неожиданно откланяет эту инициативу в марте 1911го. За этим скрывается интрига правых кругов против премьера, которому они хотят навредить.

Но Столыпин не сдаёт позиции. Он угрожает царю уходом в отставку и вынуждает его снять заседания Думы на три дня, чтобы за это время издать закон в чрезвычайном порядке. Премьер добился своего – но в итоге он окончательно изолирован. Царь чувствует себя униженным, Дума видит, что её обалванили, аристократия ненавидит его ещё сильнее.

Когда Столыпин приезжает в Киев, на открытие памятнику Александру II, он производит на наблюдателей измождённое впечатление.

Несколько дней спустя происходит  в опере покушение.

_____

Оно будет последним. Через четыре дня Пётр Столыпин умирает в больнице. Исполнитель покушения, молодой революционерский активист по имени Дмитрий Богров, как быстро становится известным, работал многие годы шпионом на русскую тайную полицию. Сразу распространяются слухи, что правые круги вокруг царского двора заказали убийство. Но Богров, если опираться на его показания и письма, действовал скорее как помешанный одиночка, который в какой-то момент сам уже не отдавал себе отчёта, на чьей он стороне.

20 лет, по словам Столыпина, понадобится, чтобы реформировать Россию. Ему было отведено лишь пять. Но то, что он кроме аграрной реформы (успех которой историки считают спорным),  почти ничего не добился, не обусловлено не его преждевременной смертью, а тем, что он не смог убедить своих соратников по сословью в необходимости реформ, которые предотвратили бы их гибель. Он хотел изменить империю, чтобы её спасти.

„Конечно, мне жаль что Столыпина убили“, говорит один из члетов Царского совета после покушения. „Но по крайней мере со всеми реформами теперь покончено“.

Да и царь, по-видимому, втайне облегчён смертью премьера. В письме к своей матери он упоминает вскользь о погребении „бедного Столыпина“, чтобы ещё в том же абзаце рассказать о своём отъезде из Киева: „В поезде я совершенно отдохнул. Мы прибыли к чаю. Какая  невероятная радость снова быть на борту яхты“

Опять же после смерти Столыпина ситуация в России остаётся спокойной и царь может пребывать в уверенности, что все претензии на свободы его подданных он победил. Даже если число забастовок рабочих постепенно опять возрастает, крестьяне в сельской местности продолжают свою работу и радикальные парти закопали поа что свои надежды на новые восстания против царизма.

На деле же большие проблемы страны так и остались без изменений: желание людей о более широком политическом участии, а также социальное положение рабочих и крестьян. Об этой опасности для своего режима Николай II помнит, когда он в июле 1914го принимает решение участвовать в войне против Берлина и Вены.

(21.04.2017)

Но по-началу пробуждение спящего дракона Первой мировой казалось несколько улучшает его положение: общество охватывает патриотический восторг, и но и критические умы заключают перемирие со своим правителем.

Но скоро становится ясно, что трудности войны перегружают застоявшуюся автократическую систему: армия терпит поражения и огромные потери человеческих жизней, в которых обвиняют лично Николая II, как верховного главнокомандующего.

При дворе царица Александра своим некомпетентным назначением ставленников проигрывает последнее уважение(??) к режиму. А в больших городах рабочие всё больше и больше терпят нужду из-за недостаточного снабжения.

Политики в думе начинают опять сговариваться против царя и правительства, всё больше и больше голодных пролетариев выходят на улицы.

И в итоге, в 1917 году России угражает именно то, чего Пётр Столыпин любой ценой хотел избежать: революция.

Автор статьи: Йоханнес Штремпель, *1971, регулярный корреспондент для Geoepoche.

 

Advertisements

Берлинер моргенпост: как правильно встретить ураган в Берлине

31.03.2015

31.03.15, 16:29

что делать во время урагана

„Никлас“ в Берлине – что следует учесть во время бури

„Никлас“ добрался до берлина, его пик ожидается сегодня вечером. Если есть возможность, то лучше сегодня вообще остаться дома – и заранее проверить балкон, окна и машину, чтобы избежать ущерба и повреждений.

Пишет Себастьян Гайслер (а переводит Ваш покорный слуга:)

Во второй половине дня в столице бушует штормовой циклон „Никлас“, пик ненастья ожидается вечером. Жителям Берлина и Бранденбурга рекомендуется принять меры предосторожности и быть начеку.

По возможности оставайтесь в зданиях

Федеративное министерство внутренних дел настоятельно рекомендует во время непогоды стараться не выходить из зданий. Если же кто оказался на улице, ему следует избегать близости деревьев и столбов. Однако и к самим домам приближаться тоже не безопасно. «При приближении к дому один взгляд в сторону крыши может оказаться жизненно важным», говорится в памятке. «Поскольку черепица срывается с крыши и разбивается об землю. Также избегайте близости строительных лесов и обветшалых домов, от которых могут отойти леса или части фасада.»

Обезопасить окна

Уже до начала урагана можно кое-что предпринять в целях собственной и общественной безопасности: «Приведите уличные мусорные контейнеры в несдвигаемое состояние и уберите садовую мебель. Принесите также цветочные горшки и другие подвижные предметы с балконов и кровельных террас в безопасное место и поставьте ваш автомобиль в гараж или на большое расстояние от домов и деревьев». Чем выше опасные объекты, тем больше должно быть безопасное расстояние от них, утверждает федеративное министерство внутренних дел.

Внутри здания следует закрыть окна и двери. Ева Райнхольд-Постина из Сообщества частных подрядчиков (VPB) в Берлине призывает занести в дом или закрепить намертво чем-нибудь вроде велосипедного замка незакреплённые предметы в саду, как то – стулья и горшки.

Ни в коем случае не проветривать помещение

Владельцам домов стоит принять ураганный циклон всерьёз и подготовить к нему дом. Все окна следует закрыть — даже форточки в подвале или на чердаке, которые обычно приоткрыты для проветривания. «Здесь может возникнуть сквозняк, который может нанести дому непоправимый ущерб», говорит Райнхольд-Постина. Стёкла могут разбиться. Так как во время бури ожидается падение температуры, при открытых окнах в подвале могут замёрзнуть трубы. Есть одно исключение: если подача воздуха к каминной печи осуществляется через форточки в подвале, то они должны оставаться открытыми. Трубочист (который регулярно контролирует состояние таких печей и вытяжек) в курсе дела, по словам экспертов.

Внешние жалюзи следует совсем опустить или совсем убрать. Так как ветер проходит только между наполовину закрытыми внешними жалюзями и окном. В таком случае он выталкивает жалюзи из паза. «Также следует закрепить и ставни», советует Райнхольд-Постина.

Владельцы домов должны кроме всего прочего проконтролировать, не засорены ли кровельные лотки и водосточные трубы. Ибо когда листва закрывает проходы, вода будет искать других путей, – информирует VPB. Это может привести к повреждениям фасада или крыши.

Министерство внутренних дел советует кроме всего прочего проконтролировать «крыши жилых домов, гаражей, залов и амбаров на наличие шатких черепиц и открытых кровельных окон, являющиеся особыми уязвимыми местами для бури, вследствие чего крыши могут массивно повредиться или даже сместиться.»

Избегать близости деревьев и повременить с прогулками по лесу — даже после бури

Объединение берлинских лесопосадок предостерегало во время ураганов прошлых лет от походов в лес. «При штормовом предупреждении должно быть каждому ясно, что стоит воздержаться от походов в лес», говорит Марк Франуш, пресс-секретарь Берлинских лесопосадок. «Этого следует придерживаться как во время актуального штормового предупреждения, так и несколько дней после него».

По словам пресс-секретаря это может занять до семи дней, пока все повреждения от бури в Берлинских лесах не будут зарегистрированы и устранены. «Кто в ближайшие дни собирается пойти в лес, должен быть весьма осторожен и на всякий случай держать ухо и глаза востро», говорит Франуш. Он советует воздержаться от слушания музыки в наушниках. Иначе можно упустить из внимания подозрительные звуки.» Иногда достаточно самого хилого дуновения ветра, чтобы надломленные части кроны дерева отломились и рухнули окончательно», говорит он.

Источник: BM/seg/ag

http://www.morgenpost.de/berlin-aktuell/article138963461/Niklas-in-Berlin-Was-man-bei-Sturm-beachten-sollte.html

Почему бы нам всем не стать земледельцами на полставки?

08.03.2011

http://www.berlinonline.de/berliner-zeitung/archiv/.bin/dump.fcgi/2011/0115/magazin/0002/index.html

Archiv » 2011 » 15. Januar » Magazin

мой перевод ниже. исходный текст статьи по ссылке выше.

Почему бы нам всем не стать земледельцами на полставки?
истинная демократия, это когда самые бедные получают лучшую пищу: французская женщина-режиссёр Колин Серро о кризисе пищевой индустрии и черешнях в своём саду.
(Кармен Бёкер)

Гамбургский отель. /…/ Французская женщина-режиссёр и писательница заказывает негазированной воды, время от времени сипло и громко смеётся, критикуя идентичные тротуары в Гамбурге и во всём свете, на которых никогда не найти ничего обыкновенного вроде картошки. И высмеивая «самовлюблённую обиду» царей природы, которые не хотят верить, что свиньи биологически с ними очень схожи и что ДНК овса содержит вдвое больше информации чем ДНК человека.
Мадам Серро, поскольку мы сейчас начнём беседовать о правильной и неправильной пище («good food bad food» -это немецкое название фильма „локальные решения по устранению глобального безобразия“): что у Вас было сегодня на завтрак?

* О таких вещах я из принципа не разговариваю. Я никому не хочу послужить примером. Как личность я неинтересна.

Но как режиссёр всё-таки вы имеете существенное личное влияние на людей. После „Saint Jacques …“(2005) я, например решила, никогда не присоединяться к этим толпам, идущим пешком по пути св. Иакова… а „Good Food Bad Food“ должен, согласно подписи к названию быть „руководством по лучшему земледелию“.

* Конечно, один фильм не может изменить весь мир, для этого должно всё общество прийти в движение. Но одно я знаю наверняка: он может повлиять на то, как люди воспринимают определённые вещи. Этот фильм не оставит людей равнодушными, потому что всё в „Good Food Bad Food“ правда. Нельзя отрицать реальность. Неуверенность в отношении продуктов питания громадна;  желание приобрести больше автономии (самостоятельности) играет сегодня ключевую роль.

В последнее время возникает всё больше и больше фильмов и книг, обличающих махинации пищевой и сельхоз. индустрии. „We Feed the World“ и „Food, Inc.“ предшествовали гудфуду. Уже долгое время пищевая индустрия использует неприемлемые условия производства, как раз недавно мы в Германии узнали о заражении диоксинами кормов для кур и свиней. Почему мы узнаём об этом только сейчас, почему эти факты от нас так долго утаивали?

*  Потому что эта система изжила себя, она разрушается. В середине девяностых я сняла фильм „Прекрасная зелёная“. Героиня фильма родом с неведомой планеты, она прибывает в наше настоящее, а именно в Париж. Она опережает нас лет на семьсот в развитии и для неё людеи на земле – отсталые и неразвитые, что касается обхождения с природой, что она им и доказывает в разных ситуациях. Это предвосхитило в виде фикции  всё то, что я хочу рассказать сегодня. Тогда это был полный провал, сегодня распродаются копии фильма на дивиди как нарезанных хлеб. В 1996 году для него было слишком рано, движение в защиту природы должно было сперва подрасти.

Но с тех пор Вы всё-таки остались верны экологической тематике?

*  не только. С тех пор я сняла кучу других фильмов. Я, наконец, постоянно работаю. „Good Food Bad Food“  стоил мне трёх лет. Я так совсем не планировала. Вообще-то я хотела снять несколько репортажей о людях, о которых я думаю, что их опыт стоит запечатлеть. Людям вроде Пьера Рабхи, пионера экологического земледелия во Франции, никогда не удастся выступить в СМИ. Как и Клоду и Лидии Бургиньон, доказавшим, что биологическая активность в почве Европы снизилась за счёт применения удобрений и пестицидов на 90 процентов. Их считают слишком протестными. Вместе с этими персонажами фильм рос и увеличивался.

А потом Вы начали снимать за пределами Франции.

*  От одного я узнала о другом, так я доехала до Индии, где Вандана Шива основала вместе со своим товариществом банк посевных семян, который даёт возможность десяти тысячам земледельцев заниматься органическим земледелием. В Бразилии я посетила движение Movimento dos Trabalhadores Rurais Sem Terra (MST), добивающиеся прав на землю для безземельных земледельцев. Впервые в истории появилось марксистское движение не за рабочих, а за земледельцев – и там оно ещё и связано с христианством. Идеализм объединённый землёй: за этим будущее, это было для меня в самом деле очень, очень интересным! Сегодня к нему относятся три, четыре, пять миллионов. Большое движение, очень сильное и очень слабое одновременно, потому что на него часто нападают. Часто происходят аресты. При том это было бы огромным шансом для природы в Бразилии.

И даже во Франции, как Вы говорите, герои экологического движения официально не играют никакой роли?

* Большой роли не играют. В определяющих СМИ их нет. Отчасти поэтому я захотела сделать этот фильм. Чтобы этой тематикой достигнуть большего количества людей, прессу, телевидение, всех.

Но это помогает и людям, которых Вы представляете в фильме.

* Да, но это не я, кто им помогает. А движение исторического значения. Не обязательно в нём участвовать, но вообще-то стоило бы поучаствовать.

Вы описываете качество нашей еды в чёрных красках. Но с другой стороны, разве не гласит поговорка „жить как у Христа за пазухой“ (по-немецки дословно „жить как Бог во Франции“)? Если пройтись по рынкам у Вас на родине, то может сложиться впечатление, что попал в сказку, в которой фермеры раскладывают прекраснейшие дыни.

*  Они пропадают. Очень быстро. Каждые десять минут в Европе исчезает с карты одно земледельческое хозяйство. Как и во Франции. Как и в Германии. В то же время два человека в день в Европе решают перейти на экологическое земледелие. Это много. Но в общей сумме всё ещё слишком мало, а, смотря в целом, малые хозяйства исчезают, и производство концентрируется на крупных предприятиях. Это они эксплуатируют и уничтожают землю. Таким образом, даже Франция – это не рай. А то, чему Вы восхищаетесь на рынках, – чаще всего это только хлам. Полный пестицидов. И если оно не располагает маркировкой „био“, то это просто говно.

В другом месте в фильме речь идёт о зависимости всех нас от импортов. И когда грузовики из Испании и Марокко закончатся…

* … тогда Париж продержится едва ли три дня. А Гамбург – десять дней. Как Ваша еда попадает к Вам? На грузовиках, на самолётах. Если вдруг пропадут, то запасы в районе Парижа быстро иссякнут. Нас там двенадцать миллионов. Вокруг Парижа не выращивают продуктов питания, только деньги производят. Если всё-таки что-то и выращивают, то по маркетинговым причинам. Что-то, что хорошо продаётся. Ничего для ежедневных нужд вроде картошки.

В Берлине ситуация, вероятно, немного лучше. В Бранденбургской области в настоящее время наблюдается около восьмисот Эколанд-хозяйств.

*  Но скольких людей это интересует?

Не очень многих, если судить по Вашей реакции.

* Это как раз то, о чём говорит Вандана Шива, выступающая в Индии за сохранение традиционного земледельческого сельского хозяйства: когда беднейшие получат лучшую еду, тогда наступит истинная демократия. В другом случае это только олигархия.

Ну хорошо, может быть, в настоящее время в нашей стране всё оно ещё так, что одним биодинамически произведённые овощи доступны, а другим – нет. Но так как люди к этому стремятся, эффект таков, что земледельческие уделы увеличиваются, а цены снижаются. В долговременном масштабе мы можем только надеятся на развитие, что всё больше людей смогут покупать эти продукты… – о, Вы не выглядите сильно убеждённой.

* это хорошо, когда вы покупаете нечто хорошее. Но лучше бы было, если бы вы это хорошее сами бы производили. Это стало бы началом бойкота!

Но не у каждого есть свой огород. С чего начинать, если живёшь в городе?

* Можно начать со школ. Требовать, чтобы детей обеспечивали чем-то разумным, здоровым. Продуктами питания, выращенными биологически, а именно в той же местности. Дети больше ничего не знают о еде! Если во Франции попросить ребёнка нарисовать рыбу – он нарисует прямоугольник.

Рыбная палочка.

*  Они не знают, как растёт картошка. Они не знают, что коровам надо отелиться, прежде чем они смогут давать молоко. Они ничего не знают. Начало в том, чтобы передавать знания и давать что-то хорошее детям в пищу. Однако многие люди заботятся только о своих машинах.

Правда. Некоторые платят больше за моторное масло, чем за то масло, которым заправлен их салат.

*  Это тщательно изучается. Но всё-таки то, что для Вашего тела полезно – то не изучается. Но когда Вы заболеваете, прежде всего это означает одно: прибыль концернам. Болезнь – чудесный источник зарабатывания денег, даже если так никто не скажет. И те же люди, которые производят медикаменты, производят и пестициды. Это ужасно смешно! Человечество нашло всё-таки путь, обеспечивать себя без денег. От скота происходит навоз для почвы, на ней растёт то, чем животные питаются. Это круговорот, в котором нам не надо ничего покупать. Из урожая получают посевные семена, по воле природы опять же из одного семени возникают миллионы новых. В наше время дела обстоят так, что каждый год надо покупать новые посевные семена. И по возможности приходится платить ещё и за воду и воздух.

В индии существует понятие „зерно самоубийства“, так называют зерно не способное проростать. Тысячи земледельцев покончили с собой в начале нового тысячелетия, так как оно в 4 раза дороже обычного, при плохом качестве урожая приносит меньший доход и таким образом ещё больше втягивает в задолжность крестьян.

*  это геноцид, нам необходимо это остановить. И в Европе у нас та же проблема с гибридами и генетически изменёнными сортами. Запрещено получать или менять семена, которые не содержатся в каталоге. В европейском каталоге 99,9% семян – это гибриды. Вы вынуждены их покупать, даже если это новые сорта, которые не прижились ни к климату ни к почве. То есть Вам нужна куча пестицидов и орошение и химические удобрения. Мы попали им в ловушку, и никто об этом не знает. Когда об этом рассказываешь людям, то у них глаза на лоб лезут! Ну, если у Вас есть свой огород, то Вы знаете, что в следующем году Вам придётся опять покупать посевные семена на помидоры. Раньше вам хватало своих помидоров, чтобы их вырастить снова. Концерны заявляют, что это якобы в защиту потребителя. Ха! Что за вздор!  А потом ещё Монсанто, гигант на этом рынке, подаёт на бедных земледельцев в суд, поля которых загрязнены гибридными посевными семенами!

Вам не приходило в голову взять интервью у подобных концернов? Или в государственных пунктах, чтобы запечатлеть официальное мнение противной стороны?

* Вот ещё! Они же постоянно только чушь пороть и умеют. У меня два часа времени, и я даю его людям, которые на самом деле говорят правду. Я не хотела тратить попусту ни минуты. Я сняла не объективный фильм, а воинственный. На телевидении режиссёры обязаны быть таковыми, представить эту сторону и другую. Ну, на телевидении денег мне не дали, стало быть я свободна.

Но как же Вы  финансировали Ваш фильм?

* Для этого мне не потребовалось много денег. В дороге у меня не было съёмочной группы, только я и моя камера.

И больше никого?

* нет, к чему? Я же ведь режиссёр. Это моя профессия, я знаю, как это делать. Для монтажа нам понадобилось немного денег, в этом помог продюссер. Они верят в „Good Food Bad Food“. Потом было немного от Колибрис, движения за Землю и Гуманизм от Пьера Рабхи. И наконец кое-что спонсировал Оранж, компания телекоммуникации. Тем не менее это дешёвый фильм. Он стоил для меня только кучу времени. Три года моего времени, а это опять же соответствует куче денег, потому что я так много зарабатываю. (смеётся) Это капитал.

После „We Feed the World“ Эрвина Вагенхофера  и „Food, Inc.“ Роберта Кеннера кажется Вы первая женщина, занимающаяся тематикой беспощадно ориентированного на рост аграрного производства. Может быть у Вас другой ракурс? Мне приходит в голову, например, начальный эпизод – нежное внимание, с которым вы засняли животных в хозяйстве.  В другом эпизоде рассказывается о том, что Земля, которой индустрия наносит столько вреда, – женственна…

*  Более того! Весь бардак, в котором мы застряли, послужил причиной патриархат. Это не только мелкая мысль некой женщины, а сильное мнение, политический и философский посыл и экономическая позиция. Если мы так и будем продолжать с патриархатом, с той идеологией, которая в настоящее время определяет события в мире, то у нас уже не останется никакой возможности отремонтировать эту планету. No way. Женщины должны перенять власть! по крайней мере её половину. Да хотя бы и всю… Говоря обобщённо: ничто не принадлежит нам вечно, поэтому не стоит нам вести себя по-хищнически. Наоборот, нам надо делиться друг с другом. Каждый ребёнок учит в школе, что ему надо быть больше, сильнее, чем другие, что он должен с другими мериться силами и других себе подчинять. Только ведь не работает это так. В этом мы терпим неудачу. Не удаётся нам стать ещё богаче. Люди думают всегда, что они кремовая верхушка торта. Они развились последними из видов и полагают, что лучшие. При этом, например, ДНК овса вдвое вместимее по объёму информации, чем ДНК человека. Растения и животные развивались дальше. А мы – нет.

Только нам, видимо, ещё невдомёк. Если следовать Вашему пессимистическому тону.

*  Материальные блага сами по себе не плохи, они необходимы. Только их следует разделить. То, что с патриархатом дело не работает, говорю я не потому что я женщина, а потому, что я мыслительница.

Есть ещё одна причина, почему я  придираюсь к женскому аспекту. Режиссирующие мужи, которые, как и Вы, повествуют о гигантомании пищевой индустрии, всегда удивительно восторжены техникой, которая применяется, большими тракторами, идущими как танки по полям.
*  Они упускают из виду животных. Показывают олько технику. Хотя „We Feed the World“ – это великолепный фильм! Но это как режиссёрами, утверждающими, что они против войны, и при этом показывающими только войну. Речь идёт здесь о совсем ином взгляде на Землю. И он был всегда, речь идёт о силе, давать вещам действовать: это сила, которой обладают матери. Они дают всё. Всё. И между делом они ходят на работу, без достойного признания.

Дети, супруг, работа – это три работы для большинства.

* Им бы стоило уволиться! (смеётся)

И всё-таки у нас здесь создаётся впечатление, что женщинам во Франции удаётся легче со всем справиться.

* С присмотром за детьми после обеда и во Франции сложновато. Чтобы работать на целую ставку нужна няня.

А чтобы организовать няню – нужны деньги.

* Это что-то для верхней прослойки общества. В других слоях даже во Франции женщины прикованы к дому. Глупо! Присмотр за детьми надо бы социализировать, нагрузку разделить, как это было принято на востоке Европы. Присмотр за детьми в ГДР – это было очень хорошо организованно. И если это работает, то и у женщин есть возможность, идти работать и чему-нибудь научиться. Даже самым бедным среди них. Это свобода. Сейчас у них есть свобода, которая полный хлам. У каждого диплом – ни у кого работы. А глупую работу они не хотят делать. Как например работу земледельца. Почему мы не можем стать земледельцами на полставки – пол рабочего времени или одну неделю в месяц? Классно, когда что-то сажаешь и оно растёт. И это полезно для общества. Когда я здесь в Гамбурге иду по улицам с рядами магазинов, то вижу одинаковые магазины как и везде в мире. И за исключением некоторых книжных магазинов они продают только ненужные вещи. Я ненавижу шоппинг! Нигде нет магазина, продающего только овощи! Вместо этого только вещи, которые наверняка изготовили в Китае.

С другой стороны, даже в большом городе всё больше и больше людей выращивают свой собственный салат у себя на балконе или у себя в огороде. Садоводство стало популярным! Наверняка и в Париже?
У Вас есть свой огород?

* Нет, к сожалению нет…

Ага!

* И всё-таки я помогаю своим родителям в их огороде, когда я их навещаю. Я делаю это с удовольствием..

И могут они прокормиться садоводством?

* Во всяком случае картошки и яблок хватает на пару месяцев.  Хотя в этом году было маловато яблок. Зато было намного больше червяков.

Червякам же тоже надо жить и чем-то питаться!

*  Точно, потом  почва в следующем году будет рыхлее, когда все червяки вдоль и поперёк её изроют!
Каждый год, когда зреет черешня, я разговариваю с птицами в моём саду и говорю им: возьмите себе верхнюю половину дерева, а мне оставьте нижнюю! Будем делиться! Всё равно они съедают все черешни. С другой стороны: надо природе всегда отдавать что-то обратно, нельзя себе оставлять сто процентов. Так может не разбогатеешь,  как тебе обещают изготовители пестицидов, – зато счастливым станешь. Чаще всего животные съедают около десяти процентов, это ведь не страшно. Без них земля не будет жить.

______

„good food, bad food“. „Lokale Lösungen zur Beseitigung der globalen Sauerei“

17.02.2011

ein neuer Dokumentarfilm von Coline Serreau.

Viele von Euch kennen vielleicht schon diesen Film, für den auf der
Demoseite „wir haben es satt“ geworben wurde.

Ich will Euch nur darauf aufmerksam machen, welche Kraft für einen Film
und für seine potentielle Verbreitung und bekannt werdung sein Titel
hat.

Die dokumentation, von der ich spreche, läuft in Deutschland unter dem
Titel „good food, bad food. Anleitung für eine bessere Landwirtschaft“.
Der Originaltitel auf Französisch lautet „Solutions locales pour un
désordre global“, was man auch ohne wirklich französisch zu können als

„Lokale Lösungen für glöbale Sauerei/Misstände/Probleme“ übersetzen
könnte. Für mich klingt der englischdeutsche titel abwertend und
irreführend. denn es geht nicht darum, zu unterscheiden, wo gute und wo
schlechte Lebensmitteln zu kaufen sind, und überhaupt nicht um
verbesserung der landwirdschaft, sondern um probleme (umgang und
zusammenhänge mit der Industrie und der lebenden Erde, Bauer und ihre
verarmung und entstehung von slams), und ihre mögliche lösungen
(einstellung der Menschen, verbreiten von dem alternativen
(vorindustriellem) wissen, schenken von hoffnung auf besserung).

der Titel „good food bad food“ wird vielleicht einige öko-interessierten
menschen ansprechen, menschen die sich schon gedanken machen, was
der unterschied zwischen „bio“ und nicht „bio“(„konventionell“) ist. Wird
aber möglicherweise die Massen von Menschen abschrecken, oder für sie
uninteressant erscheinen, die das „bio“-siegel als privileg der Reichen
sehen und selbst sich in den billigdiscounter einzukaufen gedrängt
fühlen.

Welche Institution hat zu entscheiden, ob der Titel eines Films oder eines Buches so unerkennbar verändert werden soll? Ist das eine Art moderne Zensur? oder (lediglich?) ein fahrlässiger Übersetzungsfehler?

http://fr.wikipedia.org/wiki/Solutions locales pour un désordre global

локальные решения по устранению глобального безобразия. новый фильм колин серро

17.02.2011

Coline Serreau


http://ru.wikipedia.org/wiki/локальные решения по устранению глобального безобразия

документальный фильм,вышедший на французском в апреле 2010 года.
Я посмотрел немецкий вариант, появившийся на днях в середине января 2011 года.
Фильм рассказывает о взаимоотношениях между глобальными бедами – обнищанием земледельцев, развитии индустрии и изменением идеологии в обхождении с земледелием (обхождение с живой землёй как с врагом, которого надо победить), о зависимости современного индустриального земледелия от нефтяной промышленности, о том, что есть альтернативные решения по выходу из этой зависимости, и что сейчас самое время начинать их осуществлять.

К сожалению название фильма в немецкой версии изменили на Good Food, Bad Food – Anleitung für eine bessere Landwirtschaft, что в переводе с англонемецкого означает: хорошая еда, плохая еда – руководство по усовершенствованию земледелия.

на мой взгляд, это либо роковая безответственность переводчиков, либо целенаправленная политика цензуры, стремящаяся изменив название сузить круг потенциально заинтересованных зрителей.

Задумайтесь, кого из немецких обывателей заинтересует фильм рассказывающий о хорошей и плохой еде и что-то о земледелии, в стране в которой дебаты о здоровой „биологической“ пище привели только к утверждению в массовом сознании бюргеров, что „био“ это для богатых, а остальное для всех. И кого бы фильм заинтересовал, если бы название было соответствующе переведено – фильм о глобальном беспорядке, глобальном безобразии, и что есть альтернативные локальные способы противодействовать этой беде.

Я надеюсь, что найдутся люди, хорошо знающие французский, сочуствующие актуальной проблеме и могущие достойно перевести эту на мой взгляд всем нам необходимую документацию.

отрывки и трейлеры фильма можно найти в интернете на французском и немецком. может уже и на других языках.

этот фильм очень полезно посмотреть всем, ибо он фокусирует наше внимание на главном и дарит нам надежду. Очень светлый и сильный фильм.

Marina Moskwina. Wir alle sind Außerirdische auf dieser Erde

20.04.2010

Марина МосквинаВсе мы инопланетяне на этой ЗемлеКаждую субботу с воскресеньем я надеялся, что папа побудет дома. Мы будем болтаться по улицам, сходим в тир, покатаемся на водном велосипеде…
Но мой папа ничего этого не мог. Все воскресные дни напролет он ходил на курсы по изучению летающих тарелок.
Случилось это так. Однажды он выбежал из комнаты и в своих черных кожаных шлепанцах заметался по квартире.
– Люся! – закричал он. – Люся! Где мои туристические ботинки?
– А что за спешка? – спрашивает мама.
– Я уезжаю!
– Куда?
– На Шамбалу! – говорит папа. – Это далекий горный край. Там живут космические пришельцы. Шамбала зовет меня.
– Ты в своем уме? – спрашивает мама.
– Я поливал цветок, – сказал папа. – И я его спросил: „Скажи, есть на свете Шамбала, люди не врут?“ И ОН НАКЛОНИЛСЯ! „А
Шамбала меня зовет?“ ОПЯТЬ НАКЛОНИЛСЯ!!!

– Я сейчас врача вызову, – сказала мама.
– Не веришь? – вскричал папа. – Идем, я тебе покажу!
Мы зашли в комнату, а из папиного шкафа все вынуто, и он на кучки раскладывает: ледоруб поржавевший, наш общий карманный фонарик, термос, чай, кипятильник, зубную пасту и зубную щетку.
Папа близко подвел нас к цветку – к Ваньке Мокрому на подоконнике,- и спрашивает у Ваньки:

– Ваня, Шамбала меня зовет? Тот не шелохнулся.
– Ну ответь мне, ответь, – стал упрашивать папа. – Ты же мне говорил…
В общем, когда он спросил несколько раз, Ванька наклонился.

– Видели? Видели? – закричал папа. – При вас он еще не очень. А когда мы с ним были одни…

– А где это расположено? – спрашивает мама.
– Горы Гималаи, страна Непал, – гордо и свободно отвечал папа. – Я звонил, узнавал – самолет в семнадцать сорок.
– Самолет – КУДА?

– В Катманду!
– Кто тебя там ждет, в этой Катманду? – Мама встала у двери в прихожей. – Ты языка не знаешь. Ни визы, ни валюты… С инопланетянами собирается встречаться, а у самого ум, как у ребенка!

Короче, мы отговорили его. Папа плакал в семнадцать сорок, когда улетел самолет. А наутро взял и записался на курсы по изучению летающих тарелок.

Он совсем забросил нас, землян. Он распахнул сердце космосу. И мы – папины близкие: я, мама и наша такса Кит – высыпались из его сердца, как горох.

Он смотрел на нас равнодушными глазами, а когда я на даче опился парным молоком, он сказал безо всякого сочувствия:

– Ничего, такова жизнь. Приехал на курорт – погулял – заболел – выздоровел – сел в тюрьму – вышел – женился – поехал на курорт – умер…

Он прекратил добывать еду, позабыл дорогу в прачечную, год не брал в руки веник.

– Я уже не представляю себе папу метущим, – жаловалась мама, – а только мятущимся.

Если он смотрел телевизор и возникали помехи, папа говорил:
– Летающие тарелки пронеслись над Орехово-Борисовым в сторону Бирюлево или Капотни.
Если мама просила его поискать в магазинах носки или ботинки, папа отвечал:
– Я ищу в жизни не ботинки и носки, а контакта с инопланетным разумом.
– Мы одиноки во Вселенной! – кричала мама на папу. – Мы без конца прощупываем космос, и никого пока не нащупали!

А папа отвечал:
– Я смеюсь над тобой, Люся! Над твоими убогими представлениями о мире. Знаешь ли ты, что когда художник рисовал Ленина, Ленин мечтательно посмотрел на небо и сказал: „Наверняка есть другие существа, обитающие на других планетах, обладающие другими органами восприятия из-за разницы давления и температур!“

На даче в Уваровке у нас украли с крыши трубу, с огорода украли кусты старой черной смородины, из колодца украли ведро. Какие-то жучки съели за зиму полдома.

А папа сидел на крыльце сложа руки и говорил нам, что жизнь на Земле появилась не сама. Кто-то привез нас с иных планет и
теперь опекает, как младенцев.

– От обезьян никому не хочется происходить, – грустно говорила мама. – Всем от инопланетян.

А папа думал: попадись ему космический пришелец – хоть в виде мыслящей плесени или океана, краба или инфузории-туфельки, папа, конечно, вмиг его узнает и распахнет ему навстречу объятия.

– Миша! Миша! – звала мама папу и такой взгляд давала фиолетовый.
А папа думал: „Если я встречу представителя Внеземных Цивилизаций, что спрошу? ОТКУДА ВЫ? ОТКУДА МЫ? КОГДА НАСТУПИТ ДРУЖБА МЕЖДУ НАРОДАМИ?“

А мама – то наденет новое платье, то испечет пирог с надписью „Привет Михаилу!“, то свяжет папе варежки. А как-то раз, чтобы обратить на себя папино внимание, совсем остриглась под лысого.

А папа уставится в окно и смотрит на кучевые облака. Небо в Уваровке на закате стоит перед глазами, как горы. С деревьев облетают листья. Такса Кит бегает за окном, обалдев от шуршанья листьев. У него ноги короткие и шуршанье близко – под самым ухом. Листья летят и забывают о дереве. Как папа – о нас с мамой и Китом.

– Дальше так жить нельзя! – решил наконец папа. – Надо обратиться к космическому разуму через Организацию Объединенных Наций. Я люблю определенность. Я хочу знать, существуют ли инопланетяне!
– ВСЕ МЫ ИНОПЛАНЕТЯНЕ НА ЭТОЙ ЗЕМЛЕ, – сказала мама. Она помыла посуду, повесила фартук на гвоздь и… прямо на глазах начала исчезать. Она стала, как рисунок, будто невидимая мама обрисована тонкой линией лиловым карандашом.

Кит задрожал и полез под кровать. Папа насторожился, как боевой конь при звуках трубы. У меня голова пошла кругом!

А мама превратилась в блин. Блин светящийся – огненный и лучистый. Он помаячил из стороны в сторону, вылетел в форточку и с диким грохотом стремглав умчался на небо.

Мы стояли – я, папа, Кит – как окаменелые.
Он уже хотел кусать локти и рвать на себе волосы. Но наша мама, конечно, вернулась. Приходит со станции с авоськой огурцов.

– Не бойтесь, – говорит. – Никуда я не денусь. Не могу же я бросить вас на произвол судьбы.

Marina MoskwinaWir alle sind Außerirdische auf dieser ErdeJeden Samstag und Sonntag hoffte ich, dass Papa ein wenig zu hause bleibt. Wir würden durch die Straßen schlendern, zum Schießstand gehen, Wassertretbot fahren…
Aber mein Papa konnte das alles nicht. Jedweden Sonntag ging er zum Fliegende-Untertassen-Forschungskurs.
Es war folgendermaßen. Einmal rannte er aus seinem Zimmer in seinen ledernen Latschen raus und raste quer durch die ganze Wohnung umher.
– Lusja! – schrie er. – Lusja! wo sind meine Wanderschuhe?
– Was gibt es für eine Eile? – fragt die Mama.
– Ich fahre!
– Wohin?
– Auf Shambala! – sagt der Papa. – Das ist eine entlegene gebirgige Ecke. Da leben Außerirdische aus dem Weltall. Shambala ruft mich.
– Hast du noch alle Tassen? – fragt die Mama.

– Ich habe die Blume gegossen, – sagte Papa. – Und ich fragte sie: „Sag, gibt es auf der Welt Shambala, lügen die Menschen nicht?“ UND SIE VERBEUGTE SIE SICH! „Und ruft mich Shambala?“ WIEDERUM VERBEUGTE SIE SICH!!!
– Ich hole gleich einen Arzt, – sagte Mama.
– Glaubst du nicht? – schrie Papa auf. – Komm, ich zeig’s dir!
Wir gingen ins Zimmer, und aus Papas Schrank ist alles herausgeholt, und er sortiert alles stapelweise: den verrosteten Eisbrecher, unsere gemeinsame Taschenlampe, die Thermoskanne, den Tee, den Wasserkocher, die Zahnpaste und die Zahnbürste.
Papa führte uns nah an die Blume auf dem Fensterbrett, die Wanjka die Nasse hieß. Und fragt Wanjka:
– Wanja, ruft mich Shambala? Sie rührte sich nicht.
– Antworte mir doch, antworte, – fing Papa an zu bitten, – das hast du mir doch schon mal gesagt…
Also nachdem er einige male so gefragt hatte, verbeugte sich Wanjka.
– Habt ihr gesehen? gesehen? – schrie Papa auf. – Vor euch macht sie das nicht so gern, aber als wir alleine waren…
– Wo ist denn das? – fragt Mama.
– Himalaja-Gebirge, das Land Nepal, – stolz und frei antwortete Papa. – Ich habe da angerufen und mich erkundigt – der Flug ist um siebzehn Uhr vierzig.
– Der Flug WOHIN?
– Nach Kathmandu!
– Wer wartet da auf dich in diesem Kathmandu? – Mama stellte sich bei der Tür im Flur. – Du kannst nicht die Sprache. Kein Visum, kein einheimisches Geld… Er will sich mit den Außerirdischen treffen und selbst hat so viel Verstand wie ein Kind!

Kurz um – wir haben ihn davon abgebracht. Papa weinte um siebzehn Uhr vierzig, als der Flugzeug wegflog. Und am Morgen schrieb er sich auf einmal in den Fliegende-Untertassen-Forschungskurs ein.
Uns,  Erdbewohner, hat er ganz vergessen. Er öffnete sein Herz dem Weltall entgegen. Und wir – Papas Nächsten: ich, Mama und unser Dackel Wal – sind aus dem Herzen herausgefallen wie die Erbsen.
Er schaute auf uns mit gleichgültigen Augen, und als ich im Schrebergarten zu viel rohe Milch getrunken habe, sagte er ohne jegliches Mitleid:
– Nichts passiert, so ist das Leben. Fährst du ins Urlaub – hast Spaß – dann erkrankst du – wirst wieder gesund – gehst in den Knast – kommst raus – heiratest – fährst in den Urlaub – stirbst…
Er hörte auf, das Essen zu beschaffen, vergaß den Weg in die Wäscherei, ein Jahr lang nahm keinen Handfeger in die Hand.
– Ich kann mir Papa, der Sauber macht, nicht mehr vorstellen, – jammerte Mama, – nur einen, der durch die Gegend springt.
Wenn es beim Fernsehen Störungen gab, sagte Papa:
– Fliegende Untertassen sind über Orechowo-Borisowo Richtung Birjulewo oder Kapotnja vorbeigerast.
Wenn Mama ihn bat in den Läden nach Socken oder Schuhen mal zu suchen, antwortete Papa:
– Ich suche im leben nicht Schuhe oder Socken, sondern einen Kontakt mit einer außerirdischen Intelligenz.
– Wir sind einsam im Weltall! – schrie die Mama auf den Papa. – Ununterbrochen durchforsten wir das Weltall und haben noch niemanden aufgespürt!
Und Papa antwortete:
– Du bringst mich zum Lachen, Lusja! Deine dämliche Vorstellungen von der Welt. Ist dir bekannt, dass als ein Künstler Lenin malte, schaute Lenin träumerisch zum Himmel hin und sagte: „gewiss gibt es andere Wesen, die auf anderen Planeten leben und andere Wahrnehmungsorgane wegen der Unterschiede des Luftdrucks und der Temperaturen haben!“

Im Schrebergarten in Uwarowka hatten sie uns den Schornstein vom Dach geklaut, aus dem Garten – Büsche der alten schwarzen Johannisbeere, aus dem Brunnen – das Eimer. Irgendwelche Käfer fraßen innerhalb des Winters das halbe Haus.
Und Papa saß auf der Außentreppe mit überkreuzten Händen und sprach zu uns, dass das Leben auf Erden nicht von alleine entstand. Jemand brachte sie von anderen Planeten und nun betreut uns wie Säuglinge.
– Von den Affen will keiner abstammen, – sprach traurig die Mama. – Alle wollen von den Außerirdischen abstammen.
Und der Papa dachte: begegne er einem Außerirdischen – selbst in Form eines denkenden Schimmels oder des Ozeans, einer Krabbe oder Wimpertierchen, Papa wird ihn natürlich augenblicklich erkennen und wird ihm mit einer Umarmung entgegenkommen.
– Mischa! Mischa! – rief die Mama den Papa und gab so einen violetten Blick.
Und Papa dachte: „Wenn ich einen Vertreter der Außerirdischen Zivilisation treffe, was werde ich fragen? WOHER KOMMT IHR? WOHER KOMMEN WIR? WANN KOMMT FRIEDE ZWISCHEN DEN VÖLKERN?
Und Mama – mal zieht sie ein neues Kleid an, mal bäckt sie ein Kuchen mit der Überschrift „Hallo Michail!“, mal strickt sie für Papa Fäustlinge. Und einmal um Papas Aufmerksamkeit auf sich zu ziehen, verpasste sie sich eine Glatze.
Und Papa starrt aus dem Fenster und guckt auf die Kumuluswolken. Der Himmel in Uwarowka steht vor den Augen wie ein Gebirge. Blätter fliegen von den Bäumen hinunter. Dackel Wal rennt draußen umher, berauscht von dem Rascheln des Laubs. Seine Beine sind kurz und das Rascheln ist nah – gleich unter dem Ohr. Die Blätter fliegen und vergessen von dem Baum. Wie Papa – von mir und der Mama und vom Wal.
– Ich kann nicht länger so leben! – beschloss schließlich der Papa. – Ich muss die kosmische Intelligenz über die Vereinte Nationen kontaktieren. Ich mag die Gewissheit. Ich will wissen, ob Außerirdische existieren!

– WIR SIND ALLE AUßERIRDISCHEN AUF DIESER ERDE, – sagte die Mama. Sie machte den Abwasch, hing die Schürze auf den Hacken und… exakt vor unseren Augen fing an zu verschwinden. Sie wurde wie ein gemaltes Bild, wie unsichtbar, aber umrandet mit einer dünnen lilanen Linie.
Der Wal zitterte und kroch unters Bett.
Papa wurde aufmerksam wie ein Kampfpferd beim Tönen des Horns. Mir wurde schwindelig!
Und die Mama wurde zu einem Pfannkuchen. Einem feurigen leuchtenden und strahlenden Pfannkuchen. Er schwankte umher, flog hinaus durch das Klappfenster und mit wildem Gedonner eilte in den Himmel davon.
Wir standen da – ich, Papa und der Wal – wie versteinert.
Er wollte schon seine Haare raufen vor lauter Verzweiflung. Aber unsere Mama kam natürlich zurück. Sie kam vom Bahnhof mit einer Tüte Gurken.
– Keine Angst, – sagt sie. – Ich werde schon nicht verschwinden. Ich kann euch doch nicht im Stich lassen.

 

Grigorij Oster. Sieben Mamas Semjon Blaubarts

12.04.2010

in der Lavrovy Gasse erzählt man, dass Semjon Blaubart einmal fragte:

– Papa, hast du die Suppe gesehen? oder die Buletten?

– Nein, – sagte der Papa.  – Weißt du, wo mein sauberes Hemd hin ist?

– Weiß ich nicht. Und der Mama bin ich schon lange nicht mehr begegnet.

Papa und Sohn fingen an Mama aus der Küche zu rufen, aber sie kam nicht. Da gingen sie sie zu suchen. In der Küche ist sie nicht, im Badezimmer nicht, im Toilettenzimmer nicht. In den Zimmern ist auch keiner, der Flur ist ganz leer. Nur dreckig.

Schließlich fanden sie auf dem Küchentisch unter einem Stapel dreckigen Geschirrs einen Zettel: „ich kann so nicht mehr leben. Ich gehe für immer. Mama“.

– Mehr nicht? – staunte der Papa. – Steht nichts mehr geschrieben?

– Doch. Der Tag und der Monat.

Papa schaute auf den Tag und jammerte:

– Drei Tage ist es her, seit sie gegangen ist. Wie konnten wir das nicht bemerken?

– Die Buletten, – sagte Semjon, –  sind erst heute alle geworden. Nein, Papa, mach was du willst, ich aber kann ohne Mama nicht leben. Ich brauche Buletten.

– Wir können sie doch jetzt nicht mehr einholen, – seufzte Papa, – Sie hat doch drei tage Vorsprung.

– Dann, – sagt Semjon, – müssen wir eine neue Mama zu uns nach Hause nehmen. So sehr möchte ich Buletten. Und die Suppe. Und Kompott würde ich jetzt ein paar Tassen runterkippen.

Papa konnte seinem Sohn nichts abschlagen. Er mochte ja Kompott auch selbst. Papa ging eine Weile auf den Straßen umher, guckte sich um, und brachte eine neue Mama nach Hause. Die zweite. Eine sympathische Mama hat er geschnappt. Eine junge.

– Hier, – sagen ihr Papa und Sohn, – sind Töpfe, hier sind Pfannen. Hier ist ein Gasherd mit gleich vier Brennern. Und ein Lebensmittelgeschäft ist gleich rechts um die Ecke, wenn du raus gehst.

Da zog sich die neue Mama eine Schürze an und – ran an die Sache. Anfangs lief alles gut, aber nach einer Woche merken Papa und Sohn: etwas ist nicht in Ordnung. Essen gibt’s keins, Abwasch ist voll, Müll liegt überall herum. Und an der sichtbarsten Stelle liegt ein Zettel: „Das ist kein Leben, sondern ein Alptraum! Auf nimmer wiedersehen“

Da runzelte Papa die Stirn, zog sein schönstes Hemd verkehrt herum an, damit es sauberer aussah und ging wieder auf die Suche.

Die dritte Mama erwies sich als Frau mittleren Alters, keine wirklich schöne Frau, aber nicht so schlimm – man kann es aushalten.

Als sie die Tür des Badezimmers öffnete, da fielen ihr allerhand Hemden und Unterhemden entgegen. Und Hosen.

– Ist das euer Schrank? – fragt Mama.

– Nein, – sagt Semjon. – Wir haben die dreckigen Klamotten hierher geschmissen, weil sie im Flur beim Laufen gestört haben.

Da krempelte die dritte Mama ihre Ärmel hoch und machte sich an die Arbeit.

Nur kurz darauf zeigte Papa Semjon einen neuen Zettel. Mit sehr erbosten Worten. Und die Zettel von der vierten und von der fünften Mama hat er nicht mehr gezeigt. Da waren solche Worte… Solche darf man Kindern nicht zeigen.

Am längsten hielt die sechste Mama bei ihnen aus. Sie war schon ganz alt und konnte schlecht gehen. Papa und Sohn haben extra so eine gewählt, damit sie von alleine nicht weggehen konnte. Tat sie auch nicht. Die Ambulanz hat sie abgeholt. Sie schaffte es nicht einmal ein Zettel zu hinterlassen.

Den ganzen nächsten Monat haben sie gesucht, konnten keine finden. Schließlich brachte Papa die siebte Mama. Semjon guckte auf sie – und zögerte. Und dann spricht er:

– Gut. Es ist sogar besser, dass sie hässlich ist. Sie wird uns fester lieben. Dafür ist sie so eine – vom Aussehen her – ausdauernde und stämmige!

Und in der Tat, hielt einige Zeit die stämmige Mama aus. Wusch Fußböden, rannte einkaufen, kochte, wusch Wäsche, räumte auf. Besonders gekonnt konnte sie Socken finden. Findet sie eine unterm Kissen, runzelt die Stirn, denkt nach und gleich in die Küche, da holt sie die Zweite aus der Kanne. Sie bemühte sich so und bemühte und dann sagt sie:

– Nein, ich kann nicht mehr. Meine Gesundheit ist mir mehr wert. Ich gehe ins Krankenhaus, und in welches – das sage ich nicht, damit ihr mich niemals findet.

Da wollten Papa und Sohn sie mit Händen davon abhalten, sie hatte jedoch noch etwas Kräfte übrig: sie entwich und lief davon.

– Was wird es denn nun, mein lieber Sohn, – sagt Papa, – alle Mamas rennen uns weg.

Sie versuchten alleine zu leben, da merken sie: nein, klappt nicht.

– Papa, – sagt Semjon, – lass uns zusammen eine neue Mama suchen gehen.

– Gut, mein lieber Sohn. Warte nur bis dunkel ist. Wir leben schon lange ohne Mama alleine. Wir sollten uns jetzt tagsüber nicht sehen lassen.

– Warum denn?

– Schau dir uns doch selbst im Spiegel an.

Da schaute Semjon in den Spiegel – da stehen zwei… abgemagerte, zugewachsene, dreckige, lumpige.

– Sind das etwa wir? – staunte Semjon.

– Wir, mein Lieber…

In Lavrovy Gasse erzählt man, dass Papa und Sohn keine weitere Mama zu sich locken konnten. Man sagt, sie streifen bis heute in den nächtlichen Straßen umher –  sie suchen. Oder sie verstecken sich irgendwo im Torbogen und lauern. Hören sie Schritte, so lauschen sie gespannt und schauen mit Hoffnung: vielleicht geht da irgendeine Mama? Aber nein, das ist keine Mama. Mamas schlafen nachts und nicht etwa in den dunklen Gassen spazieren gehen. Und Papa und Sohn treffen eher auf Milizisten.

(meine Übersetzung der russischen Version aus der Kinderzeitung Tramwaj, die in den 90ern in der Sowjet-Union herausgegeben wurde)

***
В Лавровом переулке рассказывают, что однажды Семен Синебородько спросил:
– Папа, ты супа не видел? Или котлет?
– Нет,— сказал папа.— А ты не знаешь, куда моя чистая рубашка делась?
– Не знаю. И маму я тоже давно не встречал.
Стали папа с сыном звать маму из кухни, а она не идет. Пошли искать. На кухне нет, в ванной нет, в туалете нет. В комнатах тоже никого, и коридор совершенно пустой. Только грязный.
Наконец на кухонном столе под кучей немытых тарелок нашли записку: «Больше так жить не могу. Ухожу навсегда. Мама».
— И все? — удивился папа.— Больше ничего не написано?
— Написано. Число и месяц.
Поглядел папа на число, огорчился:
— Три дня назад ушла. Как мы ее прозевали?
— Так ведь котлеты,— говорит Семен,— только сегодня кончились. Нет, папа, ты как знаешь, а я без мамы жить не могу. Мне котлеты нужны.
— Да разве ее,— вздохнул папа,— догонишь теперь? У нее же три дня форы.
— Тогда,— говорит Семен,— придется нам с тобой новую маму в дом брать. Уж очень котлет хочется. С супом. И компота я бы сейчас пару кружечек тяпнул.
Папа сыну своему ни в чем не отказывал. Да ему и самому компот нравился. Походил папа по улицам, поискал, привел домой новую маму. Вторую. Симпатичная мама попалась. Молоденькая.
— Вот это,— говорят ей папа с сыном,— кастрюли, это сковородки. Вот газовая плита сразу на четыре конфорки. А магазин у нас — как выйдешь, направо за углом.
Надела новая мама фартук и — за дело. Сначала все хорошо шло, а через неделю — чувствуют папа с сыном: что-то не так. Еды нет, посуда грязная, мусор везде валяется. И на самом видном месте записка:
«Это не жизнь — кошмар какой-то! Прощайте навек!»
Нахмурился папа, надел свою самую красивую рубашку наизнанку, чтоб чище смотрелась, снова искать пошел.
Третья мама оказалась женщиной средних лет. Не такая уж красавица, но ничего — терпеть можно. Открыла она дверь в ванную, а оттуда на нее разные майки, рубашки посыпались. И штаны. — У вас тут,— спрашивает мама,— шкаф?
— Нет,— говорит Семен.— Мы сюда грязную одежду кинули — по коридору ходить мешала.
Засучила третья мама рукава, взялась за работу. Только вскоре папа Семену новую записку показал. С очень сердитыми словами. А записки четвертой и пятой мамы показывать не стал. Там такие слова были… нельзя их детям показывать.
Дольше всех у них шестая мама продержалась. Совсем старенькая была, ходила плохо. Папа с сыном нарочно такую выбрали, чтоб сама уйти не могла. Она и не ушла. Уехала на «скорой помощи». Даже записку оставить не успела.
Следующую целый месяц искали, найти не могли. Наконец привел папа седьмую маму. Глянул на нее Семен – засомневался. А потом говорит:
– Ладно. Это даже лучше, что страшненькая. Крепче нас любить будет. Зато вон какая с виду выносливая и коренастая!

И действительно, некоторое время коренастая мама держалась. Полы мыла, по магазинам бегала, варила, стирала, убирала. Особенно здорово у нее получалось носки находить. Обнаружит один под подушкой, наморщит лоб, подумает – и прямым ходом на кухню, достает из чайника второй. Старалась она так, старалась, а потом говорит:
– Нет, не могу больше. Мне здоровье дороже. Пойду в больницу лягу, а в какую – не скажу, чтоб вы меня никогда не нашли.
Хотели папа с сыном маму руками удержать, но у нее все-таки еще немножко сил осталось: вырвалась – и бежать.
– Да что ж это такое, сынок, – говорит папа, – у нас все мамы разбегаются.
Попробовали они одни пожить, чувствуют: нет, не выходит.
– Папа, – говорит Семен, – давай вместе пойдем новую маму искать.
– Хорошо, сынок. Только давай темноты дождемся. Мы с тобой давно уже без мамы живем. Нам теперь не стоит людям днем на глаза попадаться.
– Почему это?
– А ты сам на нас в зеркало погляди.
Поглядел Семен в зеркало – стоят там двое… Худющие, обросшие, грязные, оборванные.
– Неужели, – удивился Семен, – это мы?
– Мы, сынок…
В Лавровом переулке рассказывают, что папе с сыном больше не удалось заманить к себе ни одну маму. Говорят, они до сих пор бродят по ночным улицам – ищут. Или спрячутся где-нибудь в подворотне и ждут. Услышат шаги, насторожатся, вглядываются с надеждой: может, это какая-нибудь мама идет? Но нет, не мама это. Мамы по ночам спят и не гуляют по темным переулкам. А папе с сыном чаще всего попадаются милиционеры.